«Его ученики говорят:
— Вот это откровенная речь,
Это речь без намёков» (Ио 16:29).
В синодальном переводе «прямо», у современных переводчиков чаще «открыто», «понятно». И перевести-то кажется довольно просто, грамматика тут простая: «Вот теперь Ты говоришь открыто, говоришь без недомолвок». Правда, в греческом порядок слов обратный, «говоришь» в конце, но это было нормально, поэтому переводить надо так, чтобы и в русском не было инверсии.
Только иногда простота хуже воровства. Тут в оригинале «говоришь» плюс существительное, а не наречие. Буквально было бы «Ты говоришь откровенность».
Этому существительному противопоставлено другое, которое означает вовсе не «притчу», «иносказание», «пример», «образ».
Вообще, «притча» в Евангелии обычно «парабола» — «сравнение». Четвертое евангелие уникально, потому что в нем нет притч. Вообще. При этом Иисус только что (16:25) заявил, что «до сих пор я говорил вам» — и далее вовсе не «парабола», а «пароймия».
В чем разница?
Единственный раз в Четвертом Евангелии, когда евангелист говорит, что Иисус сказал «пароймию», речь идет о сравнении Иисус с дверью, через которую овцы – то есть, люди – входят к Отцу (10:6). Это не притча, тут нет сюжета, только сравнение. «Я – свет миру» — тоже не притча (вот если бы свет тух, а потом разгорался опять, это была бы притча), это именно пароймия. «Я – хлеб», «Я – путь», «Я – вода» — таких пароймий в Четвертом евангелии очень много. А вот слово «парабола», которое в остальных евангелиях обозначает именно притчу, в Четвертом евангелии не употребляется ни разу. Но в переводах это утрачивается.
Сравнение, конечно, «загадочнее» притчи – отсутствие сюжета затрудняет понимание. «Я – дорога» можно ведь истолковать по-разному. Платная дорога или нет, широкая или узкая.
Более того, «откровенная речь» — в оригинале одно слово, «паррисия». Это слово вошло в русский язык благодаря одной-единственной статье Мишеля Фуко, которая довольно поверхностно объясняла, что парресия – это такая откровенная речь, когда говорящий рискует получить по шее. Видимо, выросших в тоталитаризме людей страшно поразило, что можно вот так… наотмашь…
«Паррисия» — от того же корня, что русское «речь» («ре»), и «па» это «пан», «всё». Не просто откровенная, а вывалить собеседнику всё, что думаешь. Неудивительно, что первоначально это означало иногда пустую болтовню: несет мужик, что в голову взбредет, а бредет туда всякий вздор.
Когда появились политические речи, болтунов все-таки отсеивали, даже демагоги должны были говорить содержательно, иначе бы их слушать не стали. Тут и парресия и стала обозначать речь без оглядки, когда человек готов быть побитым камнями, лишь бы высказать всё, что накипело.
Примечательно, что «пароймия» встречается только в Четвертом Евангелии. У Мф и Лк его вовсе нет, а у Марка оно один-единственный раз – и где же? Где Иисус говорит о том, что Он должен погибнуть, а Петр ему возражает (Мк 8:32). Это вполне может быть отголосок именно этого монолога в Ио., где «парресия» упоминается шесть раз.
Очень четко Четвертое евангелие противопоставляет парресию не только сравнению (пароймии), но и – будете удивлены – крипте. В Ио 7:4 родные сердито говорят Иисусу: Ты хочешь паррессии, а делаешь крипту.
У Десницкого: «Не бывает так, чтобы человек скрывал свои дела и при этом искал известности». Кузнецова: «Ведь никто не скрывает своих дел, каждый хочет стать известным». Безобразов: «Никто ничего не делает втайне, а хочет сам быть на виду».
Смысл искажается до неузнаваемости. Это вообще не о том, что все хотят публичности. Это призыв лично к Иисусу быть последовательным. Парресия при этом оказывается не столько актом речи, сколько результатом речи. Иди и скажи парресию! Чего криптишься?!
Так ведь быть приколоченным гвоздями ко кресту дело нехитрое. Успеть до этого высказать всё и быть понятым – вот в чем загвоздка.
Не быть понятым врагами – Иисус мучительно медленно добивается понимания друзьями, последователями. И продолжает это делать. Откровенно сказать «Я – Бог, так люби всех» — не поймут. Приходится… Ну, с каждым из нас на свой особый лад. Ведь каждый наособицу, и откровение одно, а откровенность для каждого своя, неповторимая Христова откровенность, от которой мурашки по коже и хочется одновременно уткнуться Ему в грудь и сбежать от Него в привычный мир недомолвок и самообманов.
